Знакомство с главой города

Глава первая. Знакомство (Харьков). Чужие и свои

знакомство с главой города

Read Глава 2. Знакомство from the story Любовь Из Другого Города by MariaDem4enko (Мария) with 5 reads. любовь, ангелина, парни. Однажды Геля шла. Первая глава Первое знакомство с Левой Бронштейном «Салон Франца» в Николаеве в г. — Первые встречи с реалистом Бронштейном. Общую Думу сосшавляюшъ предсѣдаmельсmвующій въ ней Городской Глава , избираемый цѣлымъ общесшвомъ въ совокупносши, и Гласные оmъ.

Тетка бухается в ноги отцу и голосит: И вот недавно Гришка опять напился и набил морду соседу. Довольно долго отец, чуть не плача, объяснял тетке: А та повторяла и повторяла. Так и ушла, наверное, в надежде, что адвокат, защитник, поможет буяну Гришке выпутаться и на этот. Ничего хорошего не приходится ждать и от подделки в домовой книге. Потому что через несколько дней после прихода немцев появился управдом, которого уже довольно давно никто в доме не.

Первым делом он стал проверять домовую книгу и вскоре добрался до той самой страницы. И стал спрашивать Ивана Ивановича, не лазил ли кто в книгу. И что, мол, думает об этом служащий домоуправления Иван Иванович? Иван Иванович, едва дождавшись, чтоб тот ушел, пришел к нам и рассказал об. Рассказать-то рассказал, а что, если управдом станет копать дальше и спрашивать паспорт?

Так вот ее выкапывают теперь из уже начавшей подмерзать земли и что-то из нее готовят. Кто-то из соседей там уже побывал, свеклу принес, ее готовили и ели, и сосед уверяет, что это очень вкусно и даже напоминает тушеное мясо.

И вот ранним утром мы с отцом отправляемся за этой свеклой. Уже по дороге становится понятно, что туда идут сотни людей. За тем же самым. Мой папа совсем не силач, он полный и квелый. Ему должны были делать операцию, с ней что-то не вышло, и он постоянно носит под одеждой бандаж.

Такое устройство вроде широкого толстого пояса с зашитой в нем стальной полосой. Так что идем мы плохо, нас все время обгоняют. Когда мы часа через полтора приходим к этому полю, там уже копошатся, наверное, тысячи. Земля замерзла, руками не откопаешь. Вблизи уже все копано и перекопано, надо плестись по этому полю куда-то. Мы идем, ищем, где торчит из-под земли замерзшая или сгнившая ботва.

Мы тащим добычу домой, отец едва плетется Бабушка и мама качают головами. Бабушка, замечательно умеющая готовить, колдует с нашей добычей, неодобрительно качая головой. Вечером на столе появляется сковородка с неаппетитно выглядящими серыми кусочками неизвестно. Довольно противно и никакой сытости. День или два вода еще шла из кранов еле-еле, потом перестала течь. Весь дом ходил в подвал с ведрами.

Потом и тот кран опустел. Когда выпал снег, ведро или бачок можно было везти на санках, а до тех пор носили в руках. Причем воду могли по дороге отобрать немецкие солдаты, у них ее тоже не. Один из них и забрал у меня однажды два ведра воды, которые я пер оттуда, из низины. Это случилось почти у самого дома. Отобрал, можно сказать, еще по-благородному: Возненавидел я его всей возможной в мои пятнадцать лет ненавистью и очень долго относил ее ко всем соотечественникам того солдата.

Прошло совсем немного времени после того, как к отцу приходили просители за посаженного полицаями Гришку. И однажды в нашем доме, как, наверное, и везде, жильцы стали шепотом передавать друг другу, что на площади Дзержинского казнили людей. Мы с соседскими мальчишками пошли туда узнать. По улице в ту сторону молча шло довольно много людей, и сразу чувствовалось, что ничего хорошего нас там не ожидает. Так оно и оказалось. На известном всему городу доме обкома партии к перилам балкона были привязаны толстые веревки.

На них висели мертвые люди со связанными за спиной руками. Так эта новая власть заявляла нам о. Ночью проснулись от сильного грохота. В окно было видно, как за домами, наверное на соседней улице, к небу поднимается столб пламени. Где-то воет сирена, проносятся машины. Пожар продолжался до рассвета. А утром из квартиры в квартиру шепотом передавали: И немцы, конечно, тоже заняли этот дом под какой-то свой штаб.

Очень скоро стало известно, что немецкие военные начальники там же, в своем штабе, и жили. Теперь их хоронят в городском саду.

знакомство с главой города

И так далее, десятка два табличек. Все уверены, что в городе действуют партизаны, и ждут. Но взрывы не повторяются. Скоро у нас дома не осталось никакой еды. Продать что-нибудь из вещей в городе практически невозможно.

Меня соглашается взять с собой пожилой дядька Валентин Николаевич из соседнего дома, у него в деревне родственники. За ним обращаются в районную управу. Выстаиваю в очереди, показываю метрику. Мне выдали справку, в ней написано по-украински, конечночто мне разрешено до такого-то числа выходить за пределы города Харькова.

В дорогу у меня было крутое яйцо, наверное из каких-то бабушкиных тайных запасов, и кусок макухи. Объяснение для сегодняшнего поколения: То, что остается, когда их на маслобойной фабрике дробят и отжимают из них будущее постное масло. Вперемешку с лузгой, естественно. Благовещенский базар, такое вот христианско-советское сложное слово по имени находящейся рядом с рынком церкви.

Продавали макуху плоскими кусками; часто круглыми, похожими на точильный камень. Она пахла подсолнечным маслом. Когда грызешь и понемножку прожевываешь, очень даже забивает голод, хотя и не надолго. Прошагав целый день, мы без особых происшествий добрались до села Веселого, вот такое хорошее имя. Они нас накормили досыта горячей вареной картошкой.

знакомство с главой города

Утром я ходил по избам. И еще иголки, потому что в городе было известно, что это очень ходовой товар. С иголками и спичками дело пошло. Да только не в тех количествах, на которые рассчитывала бабушка. Еще сменял новый шерстяной шарф, за который дали полведра пшеницы. Хозяйка нас на прощание плотно накормила и посоветовала, чтоб не возвращались той дорогой, которой пришли: Сказала, чтобы мы шли в другую сторону, на деревню с красивым именем Черкасские Тишки.

знакомство с главой города

От нее можно выйти на шоссе, по которому ездили до войны. Это дальше, зато безопаснее. А по шоссе идет в сторону города много народу. Там ездят немецкие автомашины, поэтому полицаям не до саночников и они меньше придираются. Утром того дня мороз был покрепче, чем накануне. Яркое солнце, снег блестит, дым из труб медленно тянется к голубому небу. Собрали мы санки, увязали поклажу и, попрощавшись с хозяйкой, пошли, куда она показала. Это была занесенная снегом дорога, вернее, самой дороги под снегом видно не было, но вдоль тянулись столбы.

Провода на них висели только кое-где, остальные были оборваны. Тащил я их, хоть и не тяжелые, с трудом. И холодно мне сначала не. Но очень скоро снег пошел сильнее, его мело в лицо обжигающим ветром, а телеграфные столбы постепенно становились едва видны.

Приходилось уже останавливаться и вглядываться, чтобы не потерять столбы, и при этом почему-то оказывалось, что столбы гораздо дальше, чем я. Валентин Николаевич тоже оказывался где-то в стороне, он чертыхался и звал. Потом он совсем пропал из виду, откуда-то издали донесся его голос, а я никак не мог вытянуть санки из очередного замета; руки стали как чужие, а нос и щеки я, кажется, совсем перестал чувствовать.

Было непонятно, где какая сторона. Вокруг свистит, метет, а я топчусь посреди этой кромешной зги. Холод пролез уже под одежду, ноги совсем закоченели. Я присел на корточки и пригнулся, чтоб хоть немного защититься от ветра. Ну, может быть, задремать на минутку. И тут со всей отчетливостью давно читанной детской книжки я вспомнил, что так замерзают насмерть. С трудом поднялся на ноги. Потянул санки за веревку, руки уже тоже плохо слушались. Потом услышал голос чертыхающегося Валентин-Николаича.

Он шел почему-то в другую сторону, мне навстречу. Пурга, кажется, чуть потише, но в поле становилось все темнее. Телеграфных столбов совсем не. И мы, еле передвигая ноги, поплелись. Через сколько-то времени, совершенно не могу сказать, было это десять минут или два часа, впереди послышался лай. А потом мы увидели что-то светящееся. Нас пустили в избу. У меня отморожены щеки и подбородок, пальцы на ногах.

Валентин Николаевич отморозил нос и пальцы на руке. Потом вроде бы сошли понемногу. Как и в любом оккупированном гитлеровским войском городе, наступил страшный день развешанных на улицах объявлений: Завод выпускал в начале войны танки, его еще летом эвакуировали на восток.

Что надо иметь при себе продукты, теплые вещи, документы, все свои деньги и ценности. Подписавшим значился какой-то высокий немецкий начальник, кажется генерал.

Ведь если не подчиниться и не идти, то куда же деваться? Во второй половине дня бабушка ушла к своей сестре, у которой был дом в дачном поселке километрах в двадцати от города: К тому времени я уже полным ходом встрял во все эти разговоры.

Попрекал отца, повторял, что надо было эвакуироваться. И что пусть все что угодно, но только не на Тракторный. Бабушкина сестра сказала, что пожить у нее маме можно, но недолго.

Капков – Мутко и РФС, менеджмент Федуна, знакомство с Абрамовичем / Foot'больные люди

Кто-нибудь дознается, и тогда могут отобрать дачу. У бабушкиной сестры были, кроме того, большие счеты к советской власти, потому что обоих ее сыновей арестовали в тридцать седьмом году и об их судьбе ничего не было известно.

И очень может быть, что она уже надеялась больше на немецкую власть, чем на советскую. Споры взрослых тем не менее не кончились, и совсем поздно вечером меня спровадили спать. А ночью ко мне прибежала мама в слезах и сказала, что сейчас она будет собираться и мы с ней пойдем в дачный поселок. Что я понесу вещи, провожу ее, но там с ней не останусь, потому что так они решили: Рано утром, когда мы с мамой уходили из города, сотни людей шли с вещами в сторону Тракторного, в гетто.

Арис-ТВ Глава города Борис Беляев продолжает знакомство с образовательной системой города.

Наверное, многие из них верили, что останутся в живых А моей деревенской добычи хватило ненадолго. Пошли опять в Веселое, просто потому, что туда я знал дорогу. Добрели на второй день. Какая-то женщина признала меня, пустила ночевать. Утром походили по избам, чего-то наменяли; отец был даже доволен. И с какими-то угрожающими словами и соответствующим выражением лица повел за. Спрашиваем, за что, в чем дело? Полицай отмахивается и бурчит, что не его это. С перепугу, наверное, я спросил у полицая, показавшегося мне вроде бы подобрей других: Хорошо помню, что я почему-то не испугался.

Не обтрепанный, но и не то чтобы хорошо одетый. Городское неновое пальто, валенки. Оглядел нас подозрительно, сел, достал карандаш и приступил к процедуре: Предводитель полицаев вскидывается, поднимается с табуретки и, словно в ожидании чего-то приятного, пялит глаза на моего отца: Дэ вы працювалы за бильшовыкив?

А мрачный полицай, расплывшись в улыбке, бросается его обнимать. Так я ж Грыщук! Вы менэ оборонялы защищали по эс-вэ-у! Насколько помню со слов отца, обвиняемый при этом не присутствовал, и адвокат его так ни разу и не.

Зато теперь в селе Веселом нас с отцом, вместо процедуры, упоминавшейся хмурым конвоиром, тут же отпустили на все четыре стороны.

знакомство с главой города

Если повезет, то, как известно, везет и. Полицаи доверительно посоветовали поспешать: Лошадь нашлась километра через полтора, и с помощью какого-то ножика, который был у нас с собой, чтоб отрезать, если придется, хлеба, нам удалось отковырять от уже начавшей замерзать туши здоровенный кусок, целое богатство. Мясо к тому времени уже было совершенно недостижимой роскошью. На обратном пути отец сказал, что, если вернутся наши, он будет проситься на работу в НКВД.

Его еще долго трясло от пережитого с полицаями. До города добрались к вечеру следующего дня, попасть домой до комендантского часа уже не успевали. Пошли проситься на ночь к жившему поближе сослуживцу отца Маркову. У них было почему-то тепло, нас накормили и оставили ночевать. И еще был замечательный сюрприз: Оставаться у бабушкиной сестры было уже нельзя, и маму спрятала у себя родственница Марковых, она жила в соседнем с ними доме.

С моими родителями она до этого не была даже знакома. Стал чуть-чуть оживать базар. Их было чуть не изобилие, во всяком случае, больше предлагали, чем спрашивали. На вкус они горькие и маслянистые. Только нам было не до шоколада Принимая во внимание его независимый характер, на первый взгляд трудно даже понять, почему он продолжал посещать училище. Будучи отдан в училище отцом, когда он был ещё маленьким мальчиком, он, надо полагать, продолжал посещать его по инерции, а позже потому, что, до поры до времени, училище все-таки представляло единственное поле, где он мог проявлять своё превосходство над другими.

А это ему и тогда уже нужно было, как рыбе вода. Если бы возможность захватывающей революционной деятельности с открываемой ею более широкой сферой морального господства, подвернулась за год или даже за полгода до окончания училища, не может быть сомнения, что он, не задумываясь, бросил бы училище, не дожидаясь получения аттестата. Из наук, преподававшихся в училище, одна, казалось, интересовала его больше. Это — маленькая брошюрка, состоящая из 20 или 30 кратких положений, параграфов, в которых преподаны правила, как побеждать противника в споре, независимо от того, действительно ли вы правы или.

В конце каждого такого параграфа, разоблачающего один из приёмов спора, Шопенгауэр даёт совет, как данный приём парировать. Можно себе представить, как Бронштейн обрадовался этой маленькой, но оттого отнюдь не менее ценной, брошюрке. В ней он нашёл прямо откровение. Искусство побеждать всякой ценой!

Какие томы самых научных сочинений могут заменить эти несколько страничек? Получив аттестат об окончании реального училища, он считал своё формальное образование совершенно законченным! Естественные в молодом человеке колебания по окончании средне-учебного заведения, сомнения, какой выбрать дальнейший путь, как строить будущую жизнь и. Психологи обыкновенно разлагают всю многообразную человеческую психику на три элемента: Что касается чувства, то, хотя я был с ним в очень близких отношениях, я не могу припомнить никаких фактов, которые указывали бы на то, что у Бронштейна были какие-нибудь склонности в какой-нибудь области изящных искусств, любовь к театру, художеству, музыке и.

Изящную литературу, он, конечно, читал. Если у него был любимый писатель из прозаиков, то это, пожалуй, был Щедрин, сарказм которого был, по-видимому, очень близок его сердцу. В разговорах он очень часто любил прибегать к оборотам и формам, заимствованным из того или иного сочинения Щедрина.

Но действительная индивидуальность Бронштейна не в познании и не в чувстве, а в воле. Бронштейн, как индивидуальность, весь в активности. Так как, по обстоятельствам, времени, активность его могла сводиться и действительно сводилась исключительно к революционной деятельности, то весьма естественно, что в ней и воплотилась вся его индивидуальность.

Рабочие его интересовали, как необходимые объекты его активности, его революционной деятельности; товарищи его интересовали, как средства, при содействии которых он проявлял свою революционную активность; он любил рабочих, любил своих товарищей по организации, потому что он любил в них самого. Лев Бронштейн был сыном богатого еврейского землевладельца.

Отец его, конечно, не мог не видеть, что сын обладает выдающимися способностями и, как отец, не мог не желать, чтобы сын пошёл далеко, и, конечно, не пожалел бы для этого средств, но Лева чуждался своих родителей, хотя учился, кажется, на их средства; они же, если не ошибаюсь, платили за его содержание в семье, где он жил родители жили в своём имении, вне города ; во всяком случае он жил так, что не видно было, чтобы он, когда-нибудь нуждался.

Но это не значило, что нельзя было пользоваться их средствами. Впоследствии, когда он был совсем самостоятельным, его дочери от первой жены, Соколовской большей частью годами жили у его родителей, на счёт которых они содержались, или у друзей. Родителей очень огорчало это его отчуждение и то, что он не позволял им обставлять его жизнь такими удобствами, как им хотелось. Встречаясь с Бронштейном очень часто, я всего несколько раз имел случай видеть его отца, приезжавшего из имения посмотреть, как живет его блудный сын.

Я не помню, имел ли я случай видеть его мать. Я знал, что у него есть брат или братья и сестры, но только одну из них, младшую, Ольгу Давидовну, я видел несколько. Бронштейн указывал мне на неё, как на подающую надежды[3]. Об остальных братьях и сёстрах, как и о родителях, он не любил говорить.

Ему прямо непонятно было, как это революционер, хотя бы в отдалённейшей степени, мог интересоваться или считаться с интересами родителей, родственников и друзей.

Глава первая. Знакомство (Харьков)

В проявлении самой малейшей слабости в этом отношении, он уже видел измену революции. Александра Соколовская, как-то получила сообщение из Петербурга об аресте подруги её, с которой она состояла в интимной дружбе. В течение некоторого времени Соколовская была явно удручена этим обстоятельством. Бронштейн в беседе со мной неоднократно выражал крайнее удивление по поводу такой непонятной сентиментальности.

Он мне прямо сказал, что, при всём расположении ко мне, он не испытывал бы никакого чувства огорчения, если бы я был арестован; а в это время он, действительно, был очень дружен со.

Друзей он, несомненно, любил и искренно любил, но любовь эта была такого рода, как любовь крестьянина к своей лошади, которая содействует утверждению его крестьянской индивидуальности. Он будет искренно ласкать, холить её, с радостью подвергать себя лишениям и опасности ради неё, он может даже проникнуться любовью к самой индивидуальности данной лошади, но как только она станет неспособной к труду, он, не колеблясь, без зазрения совести, пошлёт её на живодёрню.

Такого же характера была и любовь Бронштейна к друзьям; он умел быть нежным, обнимал, целовал и прямо засыпал ласками. И это было не только по отношению к лицам другого пола, где можно было бы заподозрить естественное привхождение другого, помимо дружбы, чувства, но также и по отношению к лицам одного пола.

Но, когда друг оказывался бесполезным, нежное чувство моментально отпадало; он, не задумываясь, отсылал вчерашнего друга на живодёрню, проявляя иногда жестокость, которая тем более поражала, что казалась совершенно не мотивированной и ничем не вызванной. Накануне года у Франца была вечеринка. Незадолго перед этой вечеринкой он, в беседе с А. Соколовской, заявил, что стал марксистом.